ПУТЬ РОССИИ К СОЦИАЛЬНОМУ ГОСУДАРСТВУ

УДК 332.856:339.138(075.8)

ББК 65.422.5-2я 

Юнацкевич П.И., Чигирев В.А., Горюнков С.В., Агафонов С.Ю., Матвейчук Е.Ф. Путь России к социальному государству. Материалы к изданию социалистического манифеста / Под ред. В.А. Чигирева / Серия книг: Нравственный путь человечества. – СПб.: Институт социализма, 2007. – 27 с.

Рецензент: Петровская академия наук и искусств (Л.А. Майборода)

Научный редактор: Чигирев Виктор Анатольевич, руководитель Института социализма, доктор военных наук, профессор

В книге даны пути построения в России социального государства. Сделан вывод о том, что активное нравственное начало построения социального государства позволяет синхронизировать групповые и личные интересы лиц, принимающих решения, в рамках общественно-государственной идеологии, основанной на принципе нравственности, который носит наднациональный, надпартийный и надконфессиональный характер. Нравственная сила людей едина и неделима, именно она, по мнению авторов, послужит катализатором всплеска бурного потока человеческой энергии, творчества масс, необходимого для начала активного строительства социального государства в России.

Данной работой авторы открывают начало широкой дискуссии в обществе о построении в России социального государства на нравственном основании.

Книга рассчитана на широкий круг читателей, небезразличных к будущему России.

ПУТЬ РОССИИ К СОЦИАЛЬНОМУ ГОСУДАРСТВУ

Замысел данного документа заключается в том, чтобы перенести обсуждение России как социального государства из сферы научных кругов в более широкую аудиторию, в том числе в среду политиков, верных идеалам социальности, ищущих возможности установления в России справедливых общественных отношений.

Составители документа рассчитывают на заинтересованность тех, кому понятен катастрофический смысл происходящего в стране нравственного холокоста, кого не устраивает насаждаемая под предлогом “деидеологизации” сверхвласть агрессивной безнравственности, кто осознаёт историческую тупиковость идеологии «набивания карманов любой ценой».

Открыть дорогу нравственной силе, освободить энергию совестного начала, построить общество справедливых отношений — вот ради чего составлен этот документ.

Дискуссия о построении в России социального государства на нравственном основании продолжается.

В своём чистом, исходном виде социалистическая идея – это не более чем идея примата общественных интересов над личными (от лат. socialis – общественный). И в этом смысле она есть просто другое словесное обозначение идей “демократии” и “социальной справедливости” – идей, всегда бывших в нашей стране популярными.

Но тогда нам никуда не уйти от вопроса: в силу каких конкретных причин в России конца ХХ века произошёл отказ от социализма? Ведь совершенно очевидно, что общественный интерес учитывался при советском строе, даже при всех его недостатках, куда в большей степени, чем сегодня. Как очевидно и то, что более яркого воплощения социальной несправедливости, чем нынешний строй в России, трудно себе представить.

Причины, побудившие российское общество отказаться от опыта социалистического строительства в пользу нынешнего порядка, на первый взгляд “лежат на поверхности”;

средства массовой информации так прочно вдолбили их в массовое сознание, что перечислить их не составляет труда. Эти главные причины, а вернее – то, что за них выдаётся, формулируются так:

1 – социализм, сдерживая проявления личной инициативы, не выдержал конкуренции с капитализмом как экономическая формация;

2 – социализм, будучи идеологизированной тоталитарной (несвободной) системой, не выдержал конкуренции с капитализмом как форма организации общественных отношений.

В обоих тезисах есть несомненная доля правды. Но – именно доля. А, как учил прозванный “отцом лжи” Талейран: «Говорите правду, но не всю». Он знал, чему учил: не вся правда, или доля правды – это и есть ложь.

Нам же сегодня, как никогда раньше, нужна вся правда. Но вся правда о социализме не сводима к специфике “социализма советского образца”; она вовсе не исчерпывается советским опытом претворения социалистической идеи в жизнь. Вся правда включает в себя много такого, о чём до сих пор не принято говорить; она разнопланова. А поэтому и рассматриваться она должна во всех своих разнообразных проявлениях без исключения.

Честный взгляд на природу советского социализма убеждает, что многое из происходившего в советской России не имеет в действительности к “социализму” никакого отношения. Например, на изъяны “социалистической формы хозяйствования” по умолчанию списываются практически все выпавшие в ХХ веке на долю страны испытания, издержки которых (моральные и материальные) очень сильно сказались на уровне и качестве жизни советских людей. Это в первую очередь – процессы раскрестьянивания и индустриализации, которые сами по себе ничего общего с социализмом не имеют и лишь случайно совпали с ним во времени (тот же Маркс показал, как протекали раскрестьянивание и индустриализация в Англии. И ещё вопрос, где власть проявила бльшую бесчеловечность: в СССР или в демократической Англии). Это и трагедия Великой Отечественной войны, и необходимость восстановления народного хозяйства. И, конечно же, сравнивая эффективность “социалистической формы хозяйствования” с “капиталистической”, нельзя не учитывать фактор климатических особенностей России, который в принципе исключает слепое копирование любого чужого опыта, будь-то теоретический марксистский или практический рыночный.

Ещё один важнейший аспект всей правды о социализме заключается в том, что за единственно-научное теоретическое обоснование социалистической идеи в нашей стране слишком долго выдавалось учение, изначально обрекавшее любые попытки практической реализации этой идеи на неуспех – учение марксизма-ленинизма.

Действительно, за годы советской власти социалистическая идея была этим учением сильно скомпрометирована. Во-первых, она была скомпрометирована идеей “диктатуры пролетариата” – ставкой на люмпенизированную, т.е. не владеющую техникой управления часть населения (да и сама ставка была неискренней, – потому что реальная власть пролетариату, разумеется, не принадлежала). Во-вторых, она была скомпрометирована идеей “классовой борьбы”, т.е. практикой натравливания в процессе борьбы за “материю” одних слоёв населения на другие. И, в-третьих, она была скомпрометирована абсолютным неприятием частной собственности, – что оборачивалось разрушением материального стимулирования производительного труда.

Ещё одна часть всей правды о социализме заключается в том, что критика советского варианта социализма как “большого собеса”, мешающего эффективному экономическому развитию, оказалась несостоятельной именно с точки зрения “экономической целесообразности”. Дело в том, что в настоящей жизни (а не в либеральной её интерпретации) устойчивое экономическое развитие невозможно без использования компенсаторных механизмов, т.е. без искусственного стимулирования спроса на продукцию производства (путём “накачки” денег в непроизводительную сферу потребления: в социальные, оборонные и другие, рассчитанные на перспективу, проекты); в противном случае следует коллапс перепроизводства. В Советском же Союзе в качестве таких компенсаторных механизмов как раз и выступали затраты на социальное обеспечение, на науку и образование, на оборону и т.д. Другое дело, что не было разумного управления этими затратами, – что и позволило заявить об их неэффективности.

Но и это – не вся правда о социализме. Ещё одна её часть заключается в том, советский вариант социалистического устройства слишком прочно связал себя с идеей политического, экономического и культурного изоляционизма. Причём не того здорового, умеренного изоляционизма, который взят на вооружение абсолютно всеми развитыми странами и который превращает границы стран в “мембраны”, пропускающие внутрь всё полезное и блокирующие всё вредное, а того “тотального”, избыточно-идеологизированного, который неизбежно обрекает страну на застой и деградацию.

Другой существенный аспект всей правды о социализме заключается в ложно понимаемой “свободе”, возникающей на основе неразличения того, какая конкретная доля помех на пути к “свободе” производна от злоупотреблений власти, какая – от несовершенства человеческой натуры, а какая – от сущности самой культуры (которая, по одному из её современных научных определений, есть нечто прямо противоположное “свободе”, а именно: есть “система ограничений, налагаемых на вседозволенность”, т.е. – и есть сама “власть”).

При неумении различать все эти тонкости, действительно, очень легко соблазниться только тем, что лежит на поверхности: злоупотреблениями политической власти. А тогда и возникает романтическое искушение уничтожить “власть несвободы” путём свержения “деспотии” (“тирании”, “самодержавия”, “тоталитаризма”, “диктатуры” и т.п.) и установления “свободного” политического строя. Заканчивается же уступка искушению всегда одним и тем же: расплатой за романтические иллюзии, т.е. анархией, уголовщиной и казнокрадством, а также эскалацией вооружённой борьбы, политических переворотов, восстаний и революций, лишь усугубляющих “несвободу”.

Но даже и ложно понимаемой “свободой” не исчерпывается вся правда об отказе от социализма. Ещё одна важнейшая её часть заключается в том, что социалистическая идея в “упаковке” института Марксизма-Ленинизма – это всего лишь наиболее логичное и последовательное выведение практических следствий из посылок исторического материализма; сам же исторический материализм – это теория, впервые в истории человеческой мысли наукоподобно обосновавшая право человека и общества на безнравственность.

Понимаем, что это очень сильное заявление; поэтому объяснимся подробнее. Дело в том, что теория исторического материализма возникла не как научное обобщение неких неопровержимых эмпирических фактов, а как умозрительная философская конструкция, удовлетворившая некоторым тенденциозным умонастроениям и запросам своего времени.

Что это были за умонастроения и запросы, показал сам оглушительный успех теории, узаконивший именем науки все те формы “прогрессивного”человеческого поведения, которые уже не считали себя связанными оглядкой на совесть, на нравственность, на справедливость и вообще на “идеалы”, – для них достаточно стало опоры на безрелигиозное знание, на формальное право, на “революционную целесообразность” и вообще на “интересы”. Конкретно это выразил так наз. “основной вопрос философии” (об отношении сознания к бытию), который раз и навсегда отказал сфере духа (включающей в себя идеалы совести, справедливости и нравственности) в праве считаться смыслообразующим стержнем жизни; он определил её как исторически преходящую, обусловленную экономическими, классовыми и другими формами общественных отношений систему ценностей, т.е. – как необязательное, вторичное, относительное явление.

Внешне-убедительную законченность историческому материализму придала теория происхождения видов Ч.Дарвина, которая и была принята за естественнонаучную основу материалистической парадигмы в её эволюционно-исторической форме. Но теория Ч.Дарвина сама представляет собой, по Н.Я.Данилевскому, «не только и не столько биологическое, сколько философское учение, купол на здании механистического материализма». Ясно поэтому, что, несмотря на всё внешнее наукоподобие доктрины исторического материализма, она не может служить настоящим руководством в процессе мировоззренческого осмысления нами самих себя и своего места в мире. Зыбкость её теоретических оснований должна рано или поздно повлечь за собой смену методологических предпосылок всего историко-материалистического учения и критический пересмотр всего накопленного им теоретического багажа. А это процесс непростой, болезненный, обещающий растянуться на целую эпоху, – поскольку затрагивает интересы далеко не одних только учёных с их лично-профессиональными амбициями, корпоративными установками, мировоззренческими убеждениями и политико-идеологическими ориентациями. Он затрагивает также интересы и тех, более циничных, “дирижёров” мировой политики, которые понимают, что историко-материалистическое мировоззрение со всеми его претензиями на “диалектику” – это всего лишь ступенька на пути к законченному экономикоцентризму: от предварительной компрометации духовности (через объявление её “вторичной”, “надстроечной”, “небазисной”) к созданию “экономического человека”, которому безразлично всё, что не имеет “товарного статуса” и “меновой стоимости” (идёт ли речь о “Боге“, о “совести”, о “национальном интересе” или о “государственном суверенитете”).

Уже сейчас на роль очередных (вслед за историческим материализмом) ступенек, ведущих к завершению экономикоцентрической тенденции, могут претендовать такие отточенные инструменты этой идеологии, как бихевиоризм с его неприятием высших смысловых ценностей, или экономическая теория чикагской школы с её фактическим уравниванием “неприспособленных предприятий” и “неприспособленных народов”. А всю ту фактологию, которая в указанные идеологические конструкции не вписывается, «современной либеральной теории запрещено замечать» (А.С.Панарин. Народ без элиты. М. 2006), подобно тому как в советские времена запрещено было сомневаться в истинности историко-материалистического учения.

Почему всё это делается, в общем-то, понятно, – если учесть, что господствующее сегодня материалистическое мировоззрение служит моральным оправданием сложившегося в мире бессовестного и безнравственного, а потому неустойчивого “глобального порядка”.

Отказываться в этих условиях от материалистической парадигмы – означает ставить всё здание этого “порядка” под угрозу нравственной ревизии. Как и наоборот: пока в сознании миллионов сохраняет свою авторитетность материалистическая парадигма – неуязвим и “глобальный порядок”, воплощённый в основанных на ней предпосылочных установках, принципах и методиках обучения, в программах и технологиях управления массовым сознанием, в огромном количестве зомбирующих формул и языковых штампов, в поведенческих образцах и шаблонах.

Понятно и то, что выступать в таких условиях против материалистической парадигмы означает фактически – ставить себя вне обсуждаемости, вне легальной научной полемики, вне возможности быть услышанным. Это особенно очевидно в связи с российскими условиями, где понятия “научный” и “материалистический” стали синонимами, – потому что на протяжении многих десятилетий советской истории сама возможность получения научной степени была напрямую связана с “принесением клятвы в верности материализму” (а именно так и нужно расценивать необходимость сдачи входившего в “кандидатский минимум” экзамена по философии).

Как следствие, мы имеем сегодня дело с феноменом куда более проблемным, нежели пресловутый “совок”: с “экономическим человеком”, который ещё совсем недавно «воспринимался как прозаический мещанский тип, “не интересующийся политикой”. И только приблизившаяся перспектива завершения процесса отчуждения всех ценностей и перевода их на язык обмена ускорила саморазоблачение этого типа в качестве нового тоталитариста, по сравнению с которым прежние тоталитарные типы выглядят приготовишками» (А.С.Панарин).

В Советском Союзе исторический материализм был возведён в ранг своего рода “научной религии”, – что обернулось дискредитацией не только традиционной религиозности, но и всякой вообще “идеалистичности” (ругательный термин в советской философии). Между прочим, история становления и развития советского строя очень хорошо показывает, как неуклонно изживалась в общественном сознании идея “социальной справедливости”, под знаменем которой большевиками осуществлялась программа переустройства российского общества. Поскольку мечта о справедливости общественных отношений, бессознательно коренившаяся в православной традиции, полностью соответствовала глубинному нравственному чувству народа, то, даже несмотря на воинствующий атеизм коммунистических идеологов раннего периода советского строительства, у них вначале имелся вполне реальный кредит народного доверия. Именно этим моральным кредитом подпитывались и “корчагинский” психотип, и самоотверженный героизм Великой Отечественной войны, и романтика ударных строек. И пока малограмотный народ напрягался на стройках и гиб на войне, идеологам верили н слово.

Но вот настали более спокойные и сытые времена, подросло новое, более образованное поколение, умеющее задавать каверзные вопросы. Оно уже понимало, что в своих реально складывающихся формах коммунистический проект определяется не столько декларируемым нравственным идеалом социальной справедливости, сколько лежащим в основе проекта его теоретическим обоснованием – материалистическим мировоззрением.

Естественно, что для этого поколения во всей остроте встал вопрос о соответствии идеала мировоззрению. Тут уж идеологам пришлось вертеться: изобретать, с одной стороны, “марксистко-ленинскую этику как науку”, а с другой – обуздывать крепнущий молодёжный цинизм с помощью ещё одного наспех сляпанного рычага управления – “морального кодекса строителя коммунизма”. Но, как известно, ни одна из этих мер себя не оправдала. Заказное словоблудие советских философов уже откровенно раздражало, а построенный на плагиате из официально отвергаемых библейских текстов “кодекс” лишь усиливал общественный нигилизм, который и подкосил в конечном счёте коммунистическую власть.

Безусловно, усиление нигилистических настроений явилось очень сильным ударом по самим основам государственной политики эпохи “развитго” социализма. Но и общественный нигилизм вкупе со всем вышеперечисленным – это тоже далеко не вся правда об отказе от социализма. Вся правда вообще лежит в плоскости совершенно иных аргументов, нежели те, что используются в традиционной критике социализма советского образца или в пропаганде альтернативных, капиталистических ценностей. И заключается вся правда в том, что отказ от советского варианта социализма вовсе не был отказом от социалистической идеи как таковой; он был только лишь отказом от её исторически тупиковых форм. Это подтвердит каждый, кто помнит, что все разговоры о “социализме с человеческим лицом” велись на заре перестройки с постоянным